“Жизнь держалась на невидимой тонюсенькой ниточке...”
Фронтовые дневники Александра Довженко проясняют смысл событий, происходящих на наших глазах
Наш обозреватель Андрей Русаков перевел с украинского языка фронтовые дневники кинорежиссера Александра Довженко. Эти дневники вышли недавно в Киеве отдельным изданием, а в России печатались лишь небольшие фрагменты (в “Литературной газете” и вжурнале “Искусство кино”). Андрей дал мне тонкую стопку машинописных страниц: “Может, тебе будет интересно...”
Крупные заголовки: “1942”, “1943”... Я читал в метро, в электричке, потом читал дома под тревожное бормотание вечерних новостей. Там, за экраном, утробно гудела воздушная тревога над большим ночным городом, таким летним, что, кажется, если бы не завывание сирены, то я услышал быстрекотание цикад. Потом показывали беззвучные взрывы, огонь во все небо, беззвучный плач беженок, беззвучно открывающего рот Милошевича, такого же беззвучного Клинтона, а еще – дорогу с разбросанными по ней убитыми людьми, и кто-то живой ходил там, по страшной дороге, и кого-то искал. Он, наверное, вскрикивал или плакал, но был слышен только ровный, как из автоответчика, голос комментатора: “Балканы...Гуманитарная катастрофа... Не хватает крылатых ракет... Мирные предложения...”
Я вернулся к Довженко, к тому месту, где остановился: “Человеческая душа – чаша для горя. Когда чаша полна, сколько ни лей уже, больше не вместится... Идут эшелоны – беженцы, раненые... Умру от горя, чтобы не видеть...”
В строчках из дневника, написанного почти шестьдесят лет назад, я увидел что-то самое главное, чего мнесейчас так не хватает. Не хватает прежде всего в себе самом. Наверное, это главное называется состраданием.
Взял с полки четвертый том Даля и увидел, как много слов с тем же корнем мы совсем забыли: “Сострадный – сочувственный, связанный с кем-то общим чувством”, “сострадалец, сострадалица – участник в печали”, “сострадательный – состраждущий чувством”...
На наших глазах политологи взвешивают насвоих научных весах вину сербов и вину албанцев и говорят нам: вот видите, эта чаша полнее, а тут еще место есть. Политики говорят про одних несчастных: это наши братья, а про других, что они совсем не братья, поэтому их надо жалеть, но гораздо меньше, чем братьев. Какие-то темные люди заманивают “добровольцев”, причем кое-где даже выбор есть – можете за этих повоевать, а можете и за других.Бессовестность и ненависть так набухают и растекаются по миру, что незаметно все мы начинаем вязнуть в этой трясине.
Из дневника Довженко мне вдруг стало ясно, что война – это меньше всего следствие геополитики, а более всего это результат человеческого нечувствия. Война обнажает зияющий недостаток любви в этом мире.
Второго апреля 1942 года Довженко записал диалог фронтового фотографа и воронежскогостарика крестьянина:
“– Что вы пишете, что фотографируете?
– Увековечиваем все ваши страдания...
– Может, не нужно?..
– Как это?
– Нужно жить чем-то добрым. Вы нам про доброе напишите и научите нас доброму и красивому. Хочется радости хоть капельку.
– Это лакировка.
– Не знаем. Пожалейте нас”.
Этот фрагмент из дневника давно минувшей войны, мне кажется, лучше всего объясняет,почему мы сейчас не печатаем в каждом номере сводок с балканской войны, почему не публикуем, как другие газеты, страшных кадров. Мы не прячемся от происходящего, мы просто пытаемся вместе с вами жить чем-то добрым. И дневники Довженко мы начинаем печатать сегодня на первой полосе не потому, что эти дневники о войне, а потому, что они – о сострадании, о любви, о невидимой тоненькой ниточке, на которойдержится жизнь.
Дмитрий ШЕВАРОВ
ВЕСНА – ЛЕТО 1942-го 6 марта
Ворошиловград
Когда я вспоминаю отступление, я вижу долгие-долгие дороги, бесчисленные села, и околицы, и сплошь женский невыносимый плач... Ой, деточки наши, куда ж вас гонят? Занесет ли ворон ваши кости до дому? Увидите ль, найдете ли могилы наши, или втопчут нас в землю немцы, что и следа не...
Фронтовые дневники Александра Довженко проясняют смысл событий, происходящих на наших глазах
Наш обозреватель Андрей Русаков перевел с украинского языка фронтовые дневники кинорежиссера Александра Довженко. Эти дневники вышли недавно в Киеве отдельным изданием, а в России печатались лишь небольшие фрагменты (в “Литературной газете” и вжурнале “Искусство кино”). Андрей дал мне тонкую стопку машинописных страниц: “Может, тебе будет интересно...”
Крупные заголовки: “1942”, “1943”... Я читал в метро, в электричке, потом читал дома под тревожное бормотание вечерних новостей. Там, за экраном, утробно гудела воздушная тревога над большим ночным городом, таким летним, что, кажется, если бы не завывание сирены, то я услышал быстрекотание цикад. Потом показывали беззвучные взрывы, огонь во все небо, беззвучный плач беженок, беззвучно открывающего рот Милошевича, такого же беззвучного Клинтона, а еще – дорогу с разбросанными по ней убитыми людьми, и кто-то живой ходил там, по страшной дороге, и кого-то искал. Он, наверное, вскрикивал или плакал, но был слышен только ровный, как из автоответчика, голос комментатора: “Балканы...Гуманитарная катастрофа... Не хватает крылатых ракет... Мирные предложения...”
Я вернулся к Довженко, к тому месту, где остановился: “Человеческая душа – чаша для горя. Когда чаша полна, сколько ни лей уже, больше не вместится... Идут эшелоны – беженцы, раненые... Умру от горя, чтобы не видеть...”
В строчках из дневника, написанного почти шестьдесят лет назад, я увидел что-то самое главное, чего мнесейчас так не хватает. Не хватает прежде всего в себе самом. Наверное, это главное называется состраданием.
Взял с полки четвертый том Даля и увидел, как много слов с тем же корнем мы совсем забыли: “Сострадный – сочувственный, связанный с кем-то общим чувством”, “сострадалец, сострадалица – участник в печали”, “сострадательный – состраждущий чувством”...
На наших глазах политологи взвешивают насвоих научных весах вину сербов и вину албанцев и говорят нам: вот видите, эта чаша полнее, а тут еще место есть. Политики говорят про одних несчастных: это наши братья, а про других, что они совсем не братья, поэтому их надо жалеть, но гораздо меньше, чем братьев. Какие-то темные люди заманивают “добровольцев”, причем кое-где даже выбор есть – можете за этих повоевать, а можете и за других.Бессовестность и ненависть так набухают и растекаются по миру, что незаметно все мы начинаем вязнуть в этой трясине.
Из дневника Довженко мне вдруг стало ясно, что война – это меньше всего следствие геополитики, а более всего это результат человеческого нечувствия. Война обнажает зияющий недостаток любви в этом мире.
Второго апреля 1942 года Довженко записал диалог фронтового фотографа и воронежскогостарика крестьянина:
“– Что вы пишете, что фотографируете?
– Увековечиваем все ваши страдания...
– Может, не нужно?..
– Как это?
– Нужно жить чем-то добрым. Вы нам про доброе напишите и научите нас доброму и красивому. Хочется радости хоть капельку.
– Это лакировка.
– Не знаем. Пожалейте нас”.
Этот фрагмент из дневника давно минувшей войны, мне кажется, лучше всего объясняет,почему мы сейчас не печатаем в каждом номере сводок с балканской войны, почему не публикуем, как другие газеты, страшных кадров. Мы не прячемся от происходящего, мы просто пытаемся вместе с вами жить чем-то добрым. И дневники Довженко мы начинаем печатать сегодня на первой полосе не потому, что эти дневники о войне, а потому, что они – о сострадании, о любви, о невидимой тоненькой ниточке, на которойдержится жизнь.
Дмитрий ШЕВАРОВ
ВЕСНА – ЛЕТО 1942-го 6 марта
Ворошиловград
Когда я вспоминаю отступление, я вижу долгие-долгие дороги, бесчисленные села, и околицы, и сплошь женский невыносимый плач... Ой, деточки наши, куда ж вас гонят? Занесет ли ворон ваши кости до дому? Увидите ль, найдете ли могилы наши, или втопчут нас в землю немцы, что и следа не...
Поделиться рефератом
Расскажи своим однокурсникам об этом материале и вообще о СкачатьРеферат